на главную
негорючее
на главную
компромат
кино Open Air
книжки про Open Air
разные голоса отовсюду
форум
пишите мне
НОВАЯ КНИГА!

Издательство АСТ выпустило новый роман Сергея Четверухина «ЖЫ-ШЫ».

КНИГИ
Сергей Четверухин
УЛЕТ или OPEN AIR 2
Издательство: АСТ, Астрель, 2007 г.
Твердый переплет.
 
Сергей Четверухин
Туsовка corporate,
или Open Air
Издательство: АСТ, Астрель, 2007 г.
Твердый переплет, 320 стр.
 
Сергей Четверухин
Туsовка corporate,
или Open Air
Издательство: АСТ, Астрель, 2007 г.
Мягкая обложка, 320 стр.
 

эМСи Че
Open Air
Издательства: Ред Фиш, Амфора, 2005 г.

 
эМСи Че
Vintage
Издательство: Амфора, 2005 г.
 
ССЫЛКИ


Квадрат Малевича. Торрент-сервер. Собственные переводы и озвучка сериалов

Журнал OM light

Издательство АСТ

НАША КНОПКА

 

 

 

МУЗЕЙ НОВОЙ КНИГИ (ТОЙ, КОТОРАЯ ЕЩЕ НЕ ИЗДАНА)

ГЛАВА 1


ФОТОГРАФ АГЕЕВ

Телефон рвется в клочья, только я не слышу.
За меня слушает автоответчик.

- Срочно приезжай. Здесь Крейг Дэвид. Чем-то закинулся…Он уже целуется с Филимоновым из «Лимпопо»! Срочно!!!

Автоответчик помалкивает с многозначительным видом.

- Где ты, черт возьми! Ты не должен этого пропустить! Это бомба! Пахнет импичментом, я отвечаю!

Автоответчик понимающе мигает индикатором.

- Где тебя носит? Здесь Она! Пьяная в жопу! С каким-то жиголо! Ты не поверишь, она только что отсосала ему под столом! Ты должен был это видеть!

Индикатор автоответчика смущенно краснеет.

- Срочно приезжай! Белка в беде! Слава разбился!

Автоответчик слушает. Или делает вид что слушает.

Я никогда не отвечаю на звонки раньше 14.00.
Сон для меня – последнее укрытие, я подсажен на него сильнее, чем иной олигарх на нефтяную иглу, и в мире нет предлогов, способных извлечь меня оттуда. Сколько бы денег они ни сулили.
Обычно я возвращаюсь из ночного  в пять…пять-тридцать утра, кормлю Сириуса и заваливаюсь в свой альков с книжкой «Улисс». Я вовсе не настроен читать, я устал и вообще не люблю читать, но читать надо. Такая примета. Не помню, откуда она взялась, должно быть, от бабушки, как большинство бессмысленных, но красивых ритуалов в моей жизни. Определенно от нее. Бабушка часто кодировала меня проникновенным задушевным шепотом под видом детских сказок и колыбельных. В одной из сказок у героя не могло возникать красивых сновидений, если перед сном он не прочитает хотя бы страницу из какой-нибудь никчемной, но мудрой  книги. Так бабушка заботилась об эволюции нашего рода.  Она мечтала, чтобы на мне прервался род рабочих и военных, которые отравили ее жизнь, и начался новый род прекрасных образованных интеллектуалов – ученых, писателей, врачей, юристов, фотографов, на худой конец.
В пятилетнем возрасте я легко поддавался такому гипнозу. Я усвоил, что читать перед сном – конкретное обязалово, но вместе с этим усвоил и то, что достаточно читать страницу. Одну страницу. Последние пятнадцать лет я читаю «Улисс» перед тем как провалиться в своё мягкое бархатное «ничто» без вспышек и видений. Еще полгода – и этот гигантский бук будет перелистан мной в пятый раз, но – лопни все мои фотовспышки! – я все равно уже не помню, с чего там все начиналось. «Amnesie in litteris», как сказал один швейцарский доктор, который не мог вспомнить даже текст собственных рецептов, - потеря литературной памяти! Поэтому, скорее всего, через полгода, я опять начну перечитывать «Улисс» заново. Думаю, ближайшие сорок лет за мой покой будет отвечать эта огромная изрядно содержательная книга, которую сто лет назад написал ёкнутый на всю голову парень из Ирландии по-имени Джеймс Джойс. Правда, у меня не получается воспринимать его как писателя. Потому что я смотрел о нем фильм с красавчиком Макгрегором в образе. Так что если мне скажут, что Джойс в перерывах между корпением над главами «Улисса» летал спасать галактику с лазерным мечом в руке и нырял в унитаз за крэком, я не удивлюсь.
Пока я вчитываюсь в то, как мистер Блум стряхивает основную массу стружки и вручает Стивену шляпу с тросточкой, Сириус, сытый и томный, сворачивается на моей ноге в пушистый белый клубок, пару раз благодарно мерцает мне в лицо своими разноцветными глазами, зажмуривается и начинает урчать как подземная речка. Спустя пять минут мы уже урчим оба. Еще через пять минут я начинаю храпеть, ворочаться, сбрасываю Сириуса с ноги и переворачиваюсь на живот. Только так я могу начать свое восьмичасовое плавание по безмятежности.
Все это время мне звонят. Звонки на мой номер  вообще никогда не прекращаются. Это оттого, что предыдущие семь лет жизни я отлично позаботился о входящих. Просто много работал. Мои друзья, с вверенными им глазами и ушами есть повсюду. Таксисты из Домодедово никогда не сочтут за труд позвонить мне, чтобы поделиться своим утренним миражом -  в четверть седьмого утра с лондонского рейса сошел кто-то очень похожий на солиста «Jamiroquai». Его встретила русская девушка, которую он поцеловал совсем не так как целуют случайного гида-переводчика. Они до сих пор целуются в баре, пока охранник Джей-Кея получает багаж. Официанту из «Джусто» не зазорно будет скинуть мне СМС о том, что Лена миссис-Нефтяноймагнат только что в туалете клуба сделала минет футболисту питерского «Зенита». Они до сих пор в клубе, я еще могу успеть. Стрип-фея, полирующая пилон в «Театро» со шпионским удовольствием – «ха-ха…буду говорить быстро…я заперлась в туалете…ты же знаешь как у нас строго…где ты думаешь я прятала телефон?..» - прощебечет мне имя вождя думской фракции, который уже два часа пьет водку и заказывает приват-дэнсы, как фисташки. И это – не считая всякой мелочи, насчет которой меня тревожат бармены, охранники клубов, хостесс уютных московских гостиниц. Про педофилов рок-звезд, задирающих в клубе юбки своим тринадцатилетним фанаткам… Про актера, исполняющего крутого спецназовца в популярном сериале, тискающего сейчас своего бойфренда в тихом ресторане, про пьяного в хламину пай-мальчика, поп-звездочку, любимца домохозяек, которого они всегда ставят в пример своим неразумным чадам. Шесть утра – время всеобщих афтепати. Измены, пороки, извращения тоже переживают этот торжественный период в цикле праздника.
Только я в это время уже сплю. И во сне активно теряю деньги.
Я могу проспать двадцать-тридцать тысяч евро и даже не увидеть сон. Красивый сон про девочку с калейдоскопическими глазами. Пока я похрапываю в обнимку с пушистым Сириусом, которого за его разноцветноглазость следовало бы прозвать Боуи, целые состояния уплывают мимо моей прищепки. Но безмятежность стоит того.
Возможно, я подхватил этот заразный вирус от Сириуса. Он очень своенравный кот, с космическим сознанием, характером первой леди и мезозойским чувством свободы. Когда Сириуса перестает устраивать сложившийся миропорядок, он протестует как истинный анархист. Например, если ему не нравится еда в его зеленой, расписанной конопляными узорами миске, он не станет устраивать истерику и царапать когтями обои. Он просто накакает в миску. Прямо на еду. В этом смысле я гораздо более скован. Я вряд ли смогу прийти на званный ужин и, не найдя на столе окрошки, насрать во всю остальную фуагра. Хотя, поживем-увидим.
В 14.00, сбросив смирительную рубашку сна, за первой чашкой кофе я веду учет потерям. Просматриваю СМС, изредка перезваниваю по некоторым определившимся номерам:
- Привет, Пит. Что было? Опять «Тату»? А чем занимались? Всего лишь? Нет…Нет…Не беспокой меня по таким пустякам…Это мне уже не  интересно…Да ладно, не напрягайся, мужчина…Я все равно тебе благодарен…Хорошо-хорошо, беспокой меня по любым пустякам…ты же знаешь, без тебя я – никак…давай…жму.
Сегодня в памяти моей Motorola – 27 новых непрочитанных сообщений и 21 неотвеченный звонок. И первые 15 – почти одинаковы. В них повторяется одно и то же слово, одни и те же два имени - «Убийство», «Слава», «Белка». Эти звонки и СМС – от безбашенной Анки, Белкиной подруги. Ей плохо, она просит помощи, Белку подозревают в убийстве.
В первый раз за много лет я жалею, что человеческий организм нуждается во сне. Таких сожалений у меня не случилось даже когда я проспал загул наследного принца Монако в очередном из московских клубных Проджектов.
Я хватаю кофр с камерой, на ходу натягиваю свежую майку, выгребаю долларовые заначки из-за портрета Хо Ши Мина в туалете и бегу вниз по ступенькам, едва не забыв запереть дверь.
Уже отъехав от дома, вспоминаю, что забыл накормить Сириуса.

*****

Пока я объезжаю московские пробки, наматывая лишний десяток километров, зато, урывая немного времени у безжалостного столичного трафика, в моей голове пульсирует галлюциногенный мультик, как ответ на вопрос почему именно сегодня в первый раз за много лет я жалею, что человеческому организму необходим сон. Героиню этой манги зовут Белка. Девочка-тайфун, лазерные глазки, фея эстетского беспредела, зажигалка всего и всех!

Знаете, я сам не люблю все эти предыстории – нудная писательская размазня - как это там было, да что это там было до того момента, пока герой не проснулся в 14.00…Но эта предыстория, возможно, важнее самой истории. Я должен ее рассказать, она волнует меня, как ничто больше не волнует. Главное, не думайте, что это – предыстория любви. По всем признакам, это – предыстория болезни. Я расскажу. А иначе, как вы поймете, почему я лечу сквозь город, который стоит?

Все началось позапрошлой весной со слова «пизда!» Я никого не эпатирую, просто точен в деталях. Это заветное слово громыхнуло в ВИП-зале клуба «Fabrique», готовом терпеть и не такое, только бы счет был оплачен. Вечеринка, которую устраивал музыкальный телеканал, ну тот самый… один из двух…ладно, подсказываю для недогадливых, на букву «М» начинается…так вот, вечеринка удалась. Ведь никто толком не знает, откуда берутся хорошие вечеринки. А тот, кто говорит что знает – авантюрист, пройдоха и покушается на ваши деньги. Бывает, на сцене - косяком артисты, один народнее другого – по два-три хита каждый, и в зал – к публике, кирнуть запанибрата. И западная звезда, офигевшая от московского девичье-кокаинового гостеприимства честно отыгрывает составленный приглашающей стороной трек-лист. Олл зе бест! И модные диджеи, издающие свои миксы по всем Голландиям и Германиям этого мира запиливают пластинки во всех ВИП-закутках. И омары на закусь, и бухло односолодовое, и пятьдесят фотографов и двадцать светских обозревателей и десять телекамер – а все равно не фан. Не вставляет, хоть газом отравись. А эта пати без особенного пафоса согрела мое искушенное сердце уютом и зажгла куражным весельем. Я щелкал мордашки в ВИПе для светской хроники журнала ОМ Light. Персоналии вокруг сновали по большей части неотвратительные,  что в последнее время – большая редкость для московской светской тусни, где - мерзота на мерзоте. Я вальяжно водил своим чувственным объективом с одной мизансцены на другую, почти не глядя в видоискатель. К съемке я отношусь как к сексу…ну, почти как к сексу. Мне хочется доставить удовольствие партнеру, сделать так, чтобы объект почувствовал, как я его снимаю. И его бы вштырило от этого. Может, поэтому в моих фотографиях редакторы находят столько эротизма? И поэтому я такой богатый? Шучу. Я богат лишь по сравнению с братанами Костиными, из соседней квартиры, неудачниками-клерками, которые каждый день ходят в офис к девяти утра. Рядом с Тарико, о! – вон он пошел с блондинкой! – щелк! – щелк! – я нищий. Вечеринка катилась-перекатывалась, то в горку, то - под откос. Камеди-бой облизывал ушко светловолосой модельке – щелк! щелк! – не вздумайте позировать, мне нужна живая история; продюсер-хитмейкер копался ложкой в тарелке своего нынешнего протеже – щелк! - я усмехнулся, мне это показалось слишком символичным…Боссы телеканала в углу опрокидывали в себя стопку за стопкой, будто играли в «сумасшедшие шашки», жена одного из боссов  мило болтала с рок-звездой. Это Слава, вы все его, конечно, знаете, мастер художественной истерики, дерет свои хиты то у Muse, то у Coldplay, а еще он известный любитель поскандалить на публике, но превращается в кроткого агнца, едва на горизонте возникают «сильные индустрии»…Так вот, жена одного из боссов взяла рок-звезду за руку и как будто принялась гадать ему, не забывая нежно поглаживать запястье. Спорю, она вполне компетентно могла предсказать ему количество ротаций на телеканале своего мужа. И тут появилась эта...Короче, как пишут в бульварных романах, я увидел ее. Я бы не обратил на нее внимания, я бы ее даже не заметил, невысокую, в мешковатых штанах, в неброском жакете цвета раздавленной на мокром асфальте гусеницы. Тем более, она нахлобучила на свои рыжевато-каштановые вихры шляпу, знаете, того фасона, который предпочитает Will.i.am из «Black Eyed Peas» и очки Police на пол-лица. Я бы ее не заметил, подумаешь, рыжая певичка с огромными зубами, у которой всего-то один хит по радио да один клип по телеку, мало ли таких, у меня их даже запоминать не получается…Я бы ее не заметил, если б не слово «пизда!», которое она выплюнула в лицо жене босса телеканала. Громко и со злостью. Это слышали все. Тишина повисла такая, что сейсмодатчики зафиксировали, как язык камеди-боя полирует мочку кукольному блонду.
А затем она схватила за руку онемевшего рок-скандалиста, и, ни на кого не глядя, твердым шагом вышла из зала. Признаюсь, я повел себя непрофессионально. Все мои коллеги кинулись снимать выражение лица жены босса телеканала. А меня какая-то сила выдернула прочь из комнаты вслед за ней. Я догнал ее у самого выхода. Она уже не тащила рок-звезду за руку, он, так же как и я бежал за ней, не поспевая, на ходу оправдываясь, выкрикивая что-то ей в спину. Мы выскочили на улицу, она резко обернулась и я столкнулся с ней. В тот момент я не нашел никаких слов. Даже из «Улисса» ничего не вспомнилось. Просто, чтобы не стоять   безмолвным истуканом, бросил что-то типа «простите…я видел вас сейчас в ВИП-зале…как это вы сказали…так образно…»  Я ожидал, что она пошлет меня и сделает это так же грубо, как только что пообщалась с женой босса телеканала. Вместо этого она остановилась, сняла очки и   подарила мне одну ослепительную вспышку. Свою улыбку. В этой  улыбке я увидел столько чистоты, озорства и какого-то потустороннего света, что, на мгновение, ослепнув,  я удивился, как фотографам удается делать снимки этой девушки, ведь ее улыбка способна засветить самую чувствительную фотопленку. В этот момент рок-звезда Слава, вспомнил о своей репутации скандалиста.
- Вали отсюда, папарацци! – он пихнул меня в грудь.
Я никому не позволяю пихать меня в грудь. Я не позволил это даже бесподобной Земфире, которую очень люблю. Однажды она попыталась пихнуть меня в саду «Аквариум», на Опен Эйре журнала, для которого я сейчас снимаю, а у меня рефлекторно вылетел в ее сторону кулак. Лишь заступничество Кобзона, которому почему-то нравились мои снимки, спасло меня тогда от расправы. Шутка ли – заехать Земфире! Хотя стыд за то происшествие жжет меня до сих пор. Славе я заехал безо всякого стыда. Через три секунды к нам мчались громилы из охраны клуба, мы катались по земле, нас разнимали, я пытался прикрывать собой фотокамеру и оттого был никудышным бойцом, а она смотрела на все происходящее с огнеметной улыбкой и я, выдерживая на себе двухсоткилограммовый груз охранников и Славы понял, что пропал. Нас развели в стороны, Слава покричал в мой адрес обычные для быдловатых селебритиз проклятья, они погрузились в антикварный оранжевый Бьюик, который знают все поклонники рок-звезды от Калининграда до Хабаровска и уехали.
А через пять минут я получил номер ее телефона от абсолютно незнакомой мне худышки-модели, которая наблюдала за нашим побоищем. После того, как охрана отшвырнула меня на безопасное расстояние от клуба, скупо и немногословно описав, что со мной будет, если еще раз здесь нарисуюсь, она подошла ко мне и спросила участливо:
- Запал?
Не дождавшись моего ответа, продолжила:
- Понимаешь, я очень хочу Славу. А с ним – эта…В общем, если ты отобьешь ее у него, мне будет легче. Запиши ее телефон…Ее зовут Белка. Кажется, певица.

Что такое молодая певица в русском шоу-бизнесе? Немного голоса, чтобы не профанировать полностью, а в остальном - сиськи, ноги, задница, плоский и обязательно открытый живот. Молодые певицы зарабатывают сексом. С многомиллионной аудиторией. Это нормально, законы индустрии. Чего нет у большинства певиц - это лица. Не кукольного личика, нет. Не нарисованного Max Factor фасада, фу на него. Не ретушированной бесконечным фотошопом мордашки, которая за деланной непроницаемостью панически прячет страх, самовлюбленность, похоть, корысть. Не злобного, не напряженного, не разочарованного, а живого, одухотворенного внутренней радостью, с искрящимися угольками глаз и улыбкой, исцеляющей слепых. Живого лица. Своего лица. У этой было именно такое лицо. А еще зубы…Необычные. Как у акулы. Таких крупных  я раньше ни у кого не видел. Я, наверное, рассуждаю как чокнутый фотограф? Простите мне, я такой и есть. Я не мог отогнать от себя это видение.  Ее лицо. Я готов был смотреть в него до старости. Я полюбил это лицо.

 

Анка пишет, что их держат в 15-Ом отделении милиции на Плющихе. Их допрашивают, пока – как свидетелей. Я игнорирую забитое, как кишка при запоре  третье кольцо и выезжаю с Волгоградки на набережную . Я набираю номер Райхмана, старика-адвоката, который однажды ловко отмазал меня от иска футбольного клуба. Не скажу какого, по-прежнему, люблю футбол. Телефон Райхмана не отвечает, должно быть, адвокат на встрече…В трубке – длинные гудки, точно такие же как многие сотни тех, что я выслушал,  прежде, чем дозвонился до Нее в первый раз.

Даже не скажу, каких сил мне стоило вытащить ее на то свидание. Не знаю, можно ли  полтора часа моего ерзанья на собственном эго назвать свиданием. Да и для нее это было, всего лишь случайным пересечением.
Когда я все-таки дозвонился в первый раз и описал обстоятельства, при которых мы познакомились, она просто сказала: «Я ничего не помню. Перестаньте продавать мне иллюзии». И отключилась.
«Продавать иллюзии! – зачем она так сказала? - может – наркоманка?» - подумал я тогда, но звонить не перестал.
В течение месяца она не отвечала на  телефонные звонки с моего номера, тогда я забил на все нормы приличия и принялся звонить ей с разных телефонов, номера которых не определялись или не были для нее связаны со мной. Заслышав в трубке мой голос, который она непонятно как узнавала с первых же интонаций, она с нарочитой усталостью бросала: «Здорово. Мне сейчас некогда. Я тебе сама перезвоню». И никогда не перезванивала. Я настоял на свидании, несмотря на то, что она ссылалась на огромное количество работы и какие-то ужасные проблемы в жизни.

 

На свидание с красивой девушкой нельзя надевать часы. Тогда у тебя не будет повода ее ненавидеть.
Я ждал ее в маленьком японском ресторанчике неподалеку от метро «Маяковская». Она вошла в заведение, спустя час после назначенного времени, вся светящаяся, в ореоле из секса, блеска и амбиций.
Уселась за стол, быстро пролистала меню, набрала всего понемногу и надменно заявила:
-Ну! Давай, развлекай меня!
Вообще-то у меня с женщинами всегда было равновесие и взаимопонимание. Я люблю их и, вы не поверите – они любят меня! Я сам до сих пор не совсем верю в это, потому что у меня – заниженная самооценка. Женщины составляют постоянный фон моей жизни, я никогда не задумывался, как и чем мне удается их привлекать, но среди тех, кто знает папарацци Агеева, этот самый папарацци Агеев имеет репутацию бонвивана. Пожалуй, в юности, женщины даже баловали меня вниманием. Это не способствовало развитию моих джентльменских качеств. Они меня просто испортили своей безотказностью. Наверное, поэтому я был способен оказывать женщинам лишь поверхностное внимание, а если этого оказывалось недостаточно, с легкостью отворачивался от объекта и переключался на следующий. Обычно, в общении с женщиной, я играл роль развязанного, чуть брутального, самоуверенного, слегка самовлюбленного, но энергичного и обаятельного персонажа. Такой чувственный подонок. Женщинам нравятся такие. Признаюсь, всю жизнь я – в маске. Эта маска спасала парня с заниженной самооценкой. Одна из тех, кому я слегка оцарапал сердце, как-то спросила:
- Кто твои любимые киноартисты?
- Микки Рурк, Брюс Уиллис, Венсан Кассель… - начал перечислять я.
- Все понятно, - перебила она, - ты пытаешься им подражать. Точнее, их персонажам в кино. И в отношениях с женщинами тоже. Скажи кто твои любимые киногерои, и я скажу кто ты.
А в то свидание, я будто встретился с самим собой. Только я-настоящий был как бы уже не я, а эмоциональное подобие женщин, которые раньше со мной встречались. Я был обезоружен своим чувством, а она  претендовала на мое амплуа. Она заказала виски и принялась активно разбавлять его соевым соусом. Она действительно вела себя по-мужски. Обычно, интересоваться вкусами и привязанностями девушек было моей прерогативой. Она опередила и выложила на стол всю обойму своих музыкальных пристрастий: Eminem, Coldplay, Kayne West, Jay-Z  и еще какая-то дребедень в том же духе. 
- Чак Паланик? – перехватила она инициативу, едва я попытался заговорить о литературе, -  да, это любимый писатель моей бабушки! Я ищу что-нибудь пожестче, – она доконала меня этой фразой, - что она ищет? сценарии к мультикам манга? К порно с насилием?
Она непрерывно интервьюировала меня!  Я попытался обороняться, избрав тактику  великовозрастного снобизма. Я не успел поинтересоваться ее возрастом, но, похоже, я лет на семь старше ее. Мне 28. Что с того?
Я отвечал, что люблю и слушаю слишком большое количество музыки, чтобы вот так, взять и ограничить свой выбор пятью-десятью артистами. В этом была доля житейской правды и здравого смысла. Я вдумчиво слушал музыку  лет с пяти и к этому ужину имел в своей фонотеке более двух тысяч альбомов, которые я винтажно предпочитал называть пластинками. Я принципиально отказывался проводить жанровые разграничения, в музыке меня интересовали лишь идея, настроение, глубина и степень таланта, которые я мог расслышать. Набор инструментов и саунд для меня не существовали уже лет семь. На протяжении одного вечера моё музыкальное пространство могло заполняться прелюдиями Шопена, отвязным серф-битом пятидесятых годов, саксофонными истериками Чарли Паркера и самыми заоблачными и энергоемкими плачами во вселенной в исполнении кривого Йорка.
Каждые пять минут ей кто-то звонил, и она начинала болтать по телефону,  гораздо веселее и оживленнее, чем только что со мной. Она с преувеличенным значением обсуждала с незнакомыми мне людьми какие-то глупости, очаровательно морща носик и рассыпаясь заливистым смехом. Впрочем, все это вполне укладывалось в моё стереотипное представление о старлетках в шоубизе.  Амбициозные бабочки, чье порхание легко, судорожно и бессмысленно. Тем более что быстротечно. За десять лет нужно прожить всю жизнь. Тут не до сентиментальности, не до романтических переживаний и кровавых страстей. Истинная страсть этих кукол – их эксгибиционизм. Разве не так? Жизненное кредо: похмелье – на завтрак, цинизм – на обед,  оргия - на ужин. Я сам был таким же, когда начинал. Я не сомневался, что у нее есть покровители, продюсеры, которые пользуются ее прелестями, богатые любовники, которых она предпочитает за их положение. Сомнений не было, было любопытно лишь, старается ли она совместить расчет и человеческую привязанность или на это последнее уже не хватает времени.
Мы общались недолго. Часа через полтора, добрая часть из которых ушла на ее телефонную болтовню,  бутылка виски опустела, и она внезапно осознала, как пьяна.
- О! Мне уже хватит!  - концовка была смазана.
Она, пошатываясь, выбралась из-за стола, я поймал машину, она назвала адрес «Библиотека имени Ленина» и уселась на заднее сидение, не прижавшись ко мне, не поблагодарив, не коснувшись щеки, вообще ничего не сказав на прощание. Лишь послала воздушный поцелуй сквозь запыленное стекло. 
Впрочем, я и не рассчитывал в тот вечер на что-то особенное. Скажу честно, я был разочарован в ней. Я наводил справки. Те, кто знал ее по работе, отзывались о Белке не так, как о большинстве остальных певичек. Помня об их отзывах, я ожидал в  близком общении разглядеть умную и тонкую девушку. Но я ужинал с  другим человеком. Это был ветреный, взбалмошный, самоуверенный, самовлюбленный,  поверхностный и скользкий субъект. Ухудшенная копия меня самого. Ну, зачем мне второй я, когда мне давно уже необходимо сбежать от себя? Я разочаровался. Наверное, это было к лучшему. Наверное, на этом следовало остановиться.
Я вернулся домой и постарался забыть ее: «Ну, подумаешь, мало ли улыбок перемещаются по Москве с одних лиц на другие…И лица в Москве тоже можно отыскать…Подумаешь, дефицит…». У фотографов никогда не бывает недостатка в женщинах. Я позвонил самой красивой из своих боевых подруг, роскошной блондинке, похожей на Гвинет Пэлтроу, распил с ней пару бутылок коллекционного «Шато де Флери», а затем до утра накачивал ее собственным разочарованием, с первыми трамваями выбрив на лобке странный и непонятный мне самому иероглиф. Проснувшись днем в чужих объятиях, я уже не помнил девушку с лучезарными глазами.

Я подрезаю джипы на набережной…Одного за другим. Пытаюсь угадать куда свернуть у Бауманской академии – на улицу Радио или – на набережную. Выбираю улицу Радио – черт! – здесь затор! Почему простым папарацци не полагается ездить с мигалками? Если б это было возможно, количество разоблачительных снимков выросло бы в разы. Публика увидела бы гораздо больше истинных лиц, скрывавшихся за масками. В разы увеличилось бы количество правды в жизни. Люди, поймите, количество правды на планете впрямую зависит от наличия мигалки на авто простого папарацци!  Райхман все еще молчит.

 

Шли недели, складывались в месяцы. Вспыхнуло и как всегда быстро погасло московское лето. Время от времени, она возникала в поле моего внимания. Сюжетами в новостях и заголовками в прессе. О ней писали все больше и больше. Она постепенно превращалась в любимую героиню таблоидов. Я никогда не читал эти статьи, только заголовки.
«Отмена концерта: случайность или поза?» 
«Белка песенки поет?»
«Блеск и нищета шоубиза!»
«А слуги кто? Пять способов стеречь Белку!»
«Моя ровесница поет и бесится!»
Изредка я встречал Белку на тусовках. Кивал издали, тут же отворачивался, чтобы не видеть, кивает ли она мне в ответ. Старался не видеть, но думал. Хотел или нет, я часто думал о ней.  В моей голове навязчиво маячил ее сексуальный образ. Образ типичной певички, красивой сексапильной куклы из шоубиза, ветреной и доступной многим. Я, кажется, хотел ее. Моя очарованность, мое романтическое чувство уступило место земной человеческой похоти. Да, я точно хотел ее, и вот мне уже стало все равно как этого добиться. В те времена я еще покупал женщин. Из любопытства, от усталости, от лени, просто для разнообразия, чтобы отдохнуть от отношений, в которые мне приходилось вкладывать часть своей души. Наконец, я позвонил ей. Чтобы, со всем цинизмом, на который я способен, спросить «сколько ты стоишь?». Мужской голос  ответил мне, что она улетела в Италию и вернется только через месяц. Я позвонил через месяц. Мне сказали, что этот телефонный номер ей больше не принадлежит. И я опять постарался забыть девочку с большими зубами.

Наступила зима. Огромный, взбалмошный, хаотично разбрызганный по поверхности земли мегаполис плавил снег и приближал всемирное потепление огнем своих оргий. Все вокруг горело. Близился день рождения журнала, с которым я долгое время связан плодотворным сотрудничеством. Мне выдали десять пригласительных, как ценному сотруднику. Я листал старые записные книжки, проверяя, приглашены ли все, кого я хотел видеть. Конечно же, наткнулся на ее номер. И, не выдержал, позвонил. На этот раз, трубку взяла она. Довольно быстро вспомнила меня:
- Как жизнь, папарацци? Много Диан загубил?
- Приходи на вечеринку, будет весело, - я проигнорировал ее иронию.
- Можно я приду не одна?
- Да, конечно, - я внутренне съёжился, ну а чего еще ожидать от красивой женщины? Чтобы она проводила лучшие годы жизни в одиночестве? Чтобы месяцами ждала, когда там позвонит этот забавный папарацци Агеев? Конечно, притащится со своим рок-старом.
- Я приду с подругой, – прощебетала она.
У меня отлегло от сердца.

Я не заметил, как они пришли. Конечно, ее узнали на входе и пропустили – зачем ей мои приглосы? Она опоздала на час, ее телефон был выключен. Я, в нетерпении, покараулил на входе с полчаса, но в этой давке на узких дверях ресторана «Тинькофф» можно было потерять все: кошелек, терпимость, невинность, рассудок, фотокамеру. На день рождения Великого журнала  ломилась вся светская Москва. Для меня они – работа. Мое существование на вечеринках сильно осложняется призванием делать кадры. Где еще снять нетрезвого Жириновского, который бодается с охраной ресторана, потому что те отказываются пропустить с ним свиту из пяти личных бодигардов с оружием? Или Шнурова, целующегося с Акиньшиной? Или – Вивьен Вествуд, пальцем выковыривающую пищу из старческих зубов? Или…Да вот же – кадр! Зашел в туалет испытать естественное облегчение и просто гора свалилась с моих напряженных плечей. В туалете – рок-стар Слава-на-ресницах-кокаиновая-пыль высасывает что-то из губ фанатки-дюймовочки, рука - у нее под юбкой. Привет педофилам! Я вежливо щелкнул, затем вежливо извинился и так же вежливо помочился. Они не обратили на меня никакого внимания. Подумаешь, какой-то фотограф зашел поссать! Впрочем, уверен, что Слава в тот момент рубился в глухом неадеквате. Не удивлюсь, если вместо меня ему почудился гангстер-гуманоид, выстреливший ему в лицо (фотовспышкой!) и отправившийся спускать свое оружие в сортир. Признаюсь, все эти месяцы, с момента моего первого звонка Белке, я ревновал ее к Славе. Газеты периодически сообщали о развитии их романа. Они иногда ссорились, затем мирились, затем – попадались с поличным в связях на стороне. Но я чувствовал, что у них – серьезно. В каких-то отдаленных нервных окончаниях у меня судорожно пульсировало: с этим мужчиной она не только занимается сексом. Она доверчиво засыпает у него на груди. И это знание раздирало меня, каким бы равнодушным я не пытался самому себе казаться. Я покинул туалет с чувством двойного облегчения. Еще полчаса сольного вальсирования по ресторанным горкам и – очередная пленка отщелкана:
- Бондарчук курит сигару;
- Сказка забралась к Фомину на плечи;
- Собчак поправляет макияж Канделаки;
- Малахов со следами помады на лице;
- Плюс - еще полтора десятка фриков.
Обычно меня мало волнуют движения коллег. Я никому не завидую, и учиться мне не у кого. Я одиночка. Чертовски талантливый и везучий одиночка. Но в этом случае любопытство пересилило. Когда в одном углу вдруг засверкали десятки фотовспышек и с каждой секундой к ним добавлялись новые блики. Будто фейерверк взорвался. Я ринулся туда, расталкивая локтями надменных педерастов и прочих расфуфыренных оболтусов полусвета. То, что я увидел, было бы похоже на расчитаный пи-ар ход, уже, не раз использованный, если б не энергетика, которая витала над этой сценой. Все происходящее было так развратно, одновременно целомудренно и бесконечно романтично. Белка взасос целовала свою подругу, шикарную модельного образа брюнетку. Вот как я впервые увидел Анку. Что это был за поцелуй! Если б эта сцена происходила в кино, фильм стал бы классикой, а эпизод – цитируемым во всех киноучебниках. В поцелуе Белки было столько искренности, нежности, беззащитности и того озорства, которое делало эту девочку в моих глазах пылающим факелом, способным осветить самые темные закоулки чьей угодно жизни. Я не увидел в их поцелуе никакого секса. Тем более, в моей голове даже не возникла тень слова «лесбиянки». Я видел любовь. Я стоял ослепленный этим поцелуем, как когда-то в первый раз – ее улыбкой. Щелкали затворы фотокамер, сверкали фотовспышки, но, мне казалось, все собравшиеся в этот момент чувствовали: в жизни есть смысл. И этот смысл – в том неуловимом, что они ощущали, когда смотрели на поцелуй двух красавиц.    
Слава выскочил откуда-то между ног у официанта и принялся разнимать подруг. Как нелепо, неумело и бессильно он это делал. Затворы защелкали с удвоенной скоростью. Слава что-то кричал, дергал за волосы брюнетку, колотил Белку по спине. Она нехотя, всем своим видом давая понять, что подчиняется обстоятельствам, прервала блаженство и, плавно, как в замедленной съемке, отвесила ему звучную пощечину. Затем взяла за руку подругу и так же неторопливо пошла к выходу. Они были похожи на двух больших птиц, которые вышагивали и парили одновременно. Все молча расступились перед ней. Проходя мимо меня, он стрельнула из-под ресниц своими лукавыми искорками и на секунду прижалась губами к моей щеке:
- Не принимай всерьез, - прошептала она.
И чмокнула в ухо. Первый раз за все время нашего знакомства. Она ушла, а поцелуй еще долго колебал  мою барабанную перепонку.

Той зимой горожане, похожие на кочаны капусты перекатывались по улицам в особенной суете и спешке. В праздничной мишуре, брызгах шампанского и всенародном похмелии, сменился порядковый номер года. Больше всего в жизни своей страны,  я не люблю первые две недели января. Время безвременья, иллюзия жизни, отчаянный запой под видом праздника, остановка всех систем, абсолютная невозможность действовать, если в деле, кроме тебя еще кто-то. Я не умею больше трех дней сидеть без дела. Да и пить больше трех дней у меня  не получается. 
Она куда-то улетала, то ли в Испанию, то ли на Гоа. Каждый уикенд у нее были заказники по стране. Она становилась популярной. Ее хотели.
Бесконечными звонками я, наконец, вырвал запятую в ее плотном графике и сумел вытащить  в кино, на «Необратимость» Гаспара Ноэ. То был жесткий фильм с девятиминутной сценой изнасилования Моники Белуччи. Когда-то давно, он шел в прокате, но я не успел посмотреть. А тут, отыскал фильм в одном ретроспективном показе и понял, что хочу посмотреть его вместе с Белкой.
- А-а-а! Только ты меня понимаешь! Я хочу увидеть этот фильм! Все рассказывали мне про него и все отказались вести меня смотреть! – в ее голосе снова слышался восторг, приглушенный легкой болезненностью, - вчера отравилась устрицами, целый день блюю дальше, чем вижу…
Она повторила эту фразу несколько раз. Должно быть, «блюю дальше, чем вижу» - новинка в ее лексиконе.  Меня умиляло ее отношение к жаргонным выражениям. Так поступают дети: услышав понравившееся словечко, не выпускают его изо рта, пока не зажуют в кашу. Еще так женщины обращаются с вещами: накинутся на какую-нибудь новую майку и таскают ее повсюду, пока не разонравится… Впрочем, таким же образом они поступают и с мужчинами…Она материлась много, сочно, безграмотно и ужасно вульгарно. Но, в сочетании с ее ангельским обликом и обезоруживающей улыбкой, выражения становились крылатыми, их хотелось целовать, поскольку они слетали с ее губ. Чего ей недоставало для приема в высшую лигу матершинников, так это толики чувства меры, которое редко развивается у людей в ее счастливом возрасте. Ведь, если пятьдесят раз за пять минут употребить слово «блядь», значение каждой буквы «б» уменьшается с очередным повторением.
Устрицы выплыли, и следующим вечером мы встретились в кинотеатре.
В этот раз она выглядела очень по-человечески. В  борьбе пищевого отравления с гламурным лоском, победило отравление. Ей невероятно шла бледность, почти полное отсутствие косметики, болезненная худоба…От этого глаза светились еще ярче и вся она грацией и природной пластикой напоминала юную цаплю с большой головой на тонкой шее. Она была без каблуков и без пафоса.
Я купил себе пиво, а ей отвратительный попкорн, и мы пошли в зал.
Фильм был действительно очень жестким. Жестокость некоторых сцен разрушала даже цельнометаллический жилет моего цинизма, а ее реакция…неожиданно удивила меня. Я ожидал увидеть любую маску, кроме искренности. Она так трогательно и беззащитно переживала насилие, так вздрагивала, зажмуривалась  и прижималась ко мне. А потом так непосредственно шепотом обсуждала со мной беспомощно свисающий член Касселя в постельной сцене с супругой… Короче,  когда мы вышли из зала, я смотрел на нее совсем другими глазами. Я впервые видел не самовлюбленный, прагматичный и приземленный сексуальный объект, а человека, который умеет искренне переживать, и к которому я мог бы испытать нежность.
Выражение «утренний стояк», которое она произнесла неподражаемо уморительно, еще вертелось у меня  в голове, а она уже торопилась проститься. За ней подъехала Анка. Тогда мы и познакомились.
- Папарацци Агеев, - представила меня подруге Белка.
- Как интересно, - Анка церемонно пожала мне руку. Вы, наверное, настоящий герой? Гоняетесь за звездами, лежите в засаде?
- Вы смотрите слишком много фильмов. В России нет папарацци, которые лежат в засаде и гоняются за звездами. У нас звезды сами гоняются за фотографами. Отлавливают и принуждают себя фотографировать. Так что,  называйте меня просто - светский фотограф…
- Рада знакомству, светский фотограф, - Анка махнула мне на прощание рукой.
А Белка всегда прощалась со мной слишком быстро.
На следующий день произошло то, чего еще никогда не происходило в истории наших отношений: раздался звонок и на моем телефоне определился  ее номер. Она звонила мне! Не я ей! А она мне! Я с волнением взял трубку. Она благодарила меня за вечер и говорила, что получила большое удовольствие от совместного просмотра. В ее голосе звучала искренность, которая растрогала меня.
Я предложил продолжить совместные походы в кино. Она согласилась. Этот процесс можно было не откладывать,  через несколько дней, стартовал  кинофестиваль «Большие кинОМаневры», который организовывал мой друг, промоутер Че.
Открывалось мероприятие новым фильмом, в котором играл ее любимый Колин Фарелл. Но злая работа безапелляционно претендовала на ее время, она никак не успевала на сеанс, открывавший фестиваль. «Работа, работа…», - она все время говорила о ней. Я ненавижу слово «работа», у этого слова корень -  «раб», а я всегда любил делать только то, что доставляло мне удовольствие. Часто мои удовольствия приносили неплохие деньги.  Со временем, я окончательно запутался в разнице между понятиями «дилетант» и «профессионал». По привычке, считая себя дилетантом, я многие вещи делал лучше людей, считавшихся в этих областях признанными профессионалами. А когда легкое увлечение фотографией вылилось в большие гонорары, я окончательно перестал сомневаться относительно самоопределения. Теперь я лишь искал и получал удовольствия. И получал за это деньги.
В ту весеннюю пору, когда речь заходила о ней, я испытывал потребность отчаянно выпендриваться и производить впечатление. Пятью месяцами позже, когда речь заходила о ней, я уже готов был вообще на все, что в человеческих силах. А тогда, в формате пускания пыли в глаза, я уговорил Че сделать дополнительный, ночной сеанс фильма и, с нетерпением ожидал ее в фойе мультиплекса «Пять звезд». Она снова появилась в образе простой студентки, который так мне импонировал. В опустевшем фойе ночного кинотеатра я в первый и в последний раз столкнулся с ее кокетством.   Она присела на диван перед входом в зал, а я опустился на пол у ее ног и крепко сжал ее колени. Наши взгляды скрестились как перекладины одного религиозного фетиша. Никогда еще ее расширенные зрачки не приближались на такое опасное расстояние к моим, замутненным алкоголем, сдерживающим всех демонов параллельного мира, глазам. Я смотрел на нее оцепенело, не отрываясь и не моргая, а она быстро-быстро водила зрачками из стороны в сторону. Время замерло, люди и события перестали существовать, столкнулись влюбленность и кокетство, игра и жизнь, опасения и уверенность. Наверное, в этот момент, я мог поцеловать ее, но затормозил, не решился и не поцеловал. Дурак. Другой возможности она мне уже не давала.
Я не пошел с ней в зрительный зал. После окончания сеанса, я затаился на верхнем этаже, а к ней подослал официанта с букетом белоснежных, как мое чувство, роз. Я надеялся ограничиться красивым жестом, из тех, что запоминаются надолго, но официант раскрыл ей мое логово.
- Ты такой sweetly…- она опять обожгла меня лазерным взглядом.
А потом все случилось как обычно: она торопливо попрощалась. 
На следующий день она опять позвонила мне. В те дни наше телефонное общение имело светский лоск, и тем было прекрасно. Она вежливо благодарила меня, говорила как ей приятно, а я дарил ей комплименты. Мы почти не знали друг друга, и уважительная дистанция придавала общению достоинство, которого так не хватало впоследствии. Мы все еще делали вид, что мы – воспитанные люди.

Я пролетаю на красный сигнал светофора! Встречные водители остервенело сигналят мне! Фак ю! Я пальцем показываю кому-то брутальный знак «любви-не любви». Сегодня я отчетливо понимаю, почему некоторые водители ведут себя так грубо на дороге. Я отчетливо понимаю, что выгляжу безумным, невменяемым хамом, в глазах всех окружающих. Я мысленно прощаю всех, кто был груб со мной на дорогах! Я мысленно благословляю безумцев. «Райхман! Где ты?! Ответь, наконец!»

После кинофестиваля, я постоянно искал поводы, чтобы встретиться с ней и провести время. Я был противником банальностей и в этом отрицании, конечно, был ужасно банален. Я не мог просто пригласить ее в кино или в ресторан, нужно было найти яркий повод. Я уже не мог задумываться о сексе. Я думал только о том, как удивить ее, поразить ее воображение. Я мог бы атаковать ее губы, но только в том случае, если она раскроет рот от изумления, а причиной стану я.
Мне казалось, что она избалована тусовками, общением, событиями…Как же меня удивляло, когда выяснялось, что она не знала имен модных гастролеров, о которых говорила вся светская Москва и не бывала в местах, в которых, по моему разумению, должна была жить ночами. Ее ни разу не встречали в «Вог-кафе», она не ужинала в «Галерее» и не забегала на ночной кофе в «Курвуазье». Она игнорировала «цеппелиновские» вечеринки, «Скромное обаяние буржуазии» продолжал оставаться для нее кинофильмом Бунюэля, «Пушкин», поэтом, которого много читают в школе, «Дягилев» - великим импресарио, и ей, похоже, было чихать на все зима-лето-осень-проджекты этого мира. Оказалось, что я совершенно не знал ее вкусов и привычек. Она открывалась мне медленно, как стыдливая дева, сантиметр за сантиметром поднимая подол платья. Вот я узнал, что она предпочитает выпивать со старыми друзьями в маленьких неизвестных кафе, вместо того, чтобы блистать в роскошных клубах. Вот выяснилось, что она не любит богатых людей за их деньги. Вот я понял, что ее преданность подругам граничит с самоотверженностью. Она не спит со своим продюсером…Она не поет в банях…Она читает Коупленда и слушает Генсбура…Где раньше были мои глаза? А-а-а-а!
Я все больше очаровывался ее внутренним миром. Она перестала быть  сексуальным объектом. Она перестала быть красивой куклой. Я уже не мог сказать «я хочу ее». Я, кажется, влюбился в человека.
У нее же, напротив, высказанное намерение общаться со мной никак не желало воплощаться в реальные формы. Я предлагал сходить на концерт, она соглашалась, но, через два часа перезванивала и ссылалась на неожиданно возникшую работу. Я вез букет цветов в казино, где она должна была петь, она звонила в полночь со словами благодарности – и только. Теперь, каждый раз отказывая мне во встрече, она произносила это тошнотворное слово «работа». Похоже, она никогда не слышала песню «Work is four letter word». Я не говорил ей этого, но про себя думал, что для каждого существует иерархия приоритетов, и все дело в том, что моя персона  в ее шкале ценностей попросту отсутствует. Ведь, не может же она только работать и спать. У женщины в ее возрасте должна быть активная личная жизнь. Просто я не вписывался в нее. На втором месте после работы, вероятно, были подруги, затем, какие-то мужчины, которых я не знал и не желал знать. Но меня там не было. Вообще не было. Обладая хорошей фантазией, я почему-то никогда не мог представить ее с другими мужчинами. Я пытался, но никогда не мог представить ее голой и занимающейся сексом, хотя других женщин раздевал в своем воображении с легкостью. Конечно, я видел под одеждой, что у нее стройные ноги, но вообразить форму коленных чашечек у меня не получалось. Я видел, что у  нее небольшая грудь, но представить себе размер и форму ее сосков не мог. Для меня это были две восхитительные, безупречной формы капли, стекающие по шелковой коре эбенового дерева Сплошная поэзия, лишенная чувственного материализма. Но я все-таки хотел ее.
Я сгорал от желания заниматься с ней любовью. Я был уверен, что только этой женщине в постели смогу отдать все без ленивой экономии, к которой так привык с невзыскательными подругами. Я хотел быть с ней нежным как крылья бабочки, напористым, как рог буйвола, легким как поцелуй младенца, страстным как проснувшийся вулкан, сильным как вера апостола, стойким, жестким, беззащитным, грубым и снова – нежным… беспредельно… Я хотел научить ее заниматься любовью как птицы в полете и научиться  чему-то у нее…Я хотел бесконечно возноситься с ней к тем вершинам, на которых мы оба никогда не бывали…Я имел абсолютную уверенность, что совместно пережитый экстаз, откроет для меня нечто потустороннее, таинственное, к чему я еще никогда не прикасался и о существовании чего лишь смутно догадывался. Я хотел на обратную сторону Луны. Так хотел на обратную сторону…
Моя ревность к мужчинам, с которыми она спала или просто занималась сексом, носила особенный характер. Если б я знал, что существует мужчина, которого она самозабвенно любит, я бы уважительно отступил в сторону и навсегда остался в тени. Но, из обрывков ее реплик, многозначительных взглядов и недомолвок, я понял, что в данный период жизни, она просто пользуется мужчинами, которые ее сексуально  привлекают. Без обязательств, без обещаний, без постоянства. Она сама говорила мне о юном арабском принце, перед которым не смогла устоять и который наскучил ей, спустя несколько свиданий. Я знал про французского диджея, с которым она переспала после его гастрольного сета в «Раю». Этот бедняга так запал на нее, так поверил в  серьезный роман, что прилетал еще несколько раз в Москву только ради нее. А она сбегала от него далеко в огромную страну, где ее концерты начинали пользоваться сумасшедшим спросом. Как-то раз, он даже увязался за ней в Уренгой, где она пела на корпоративе у нефтяников.  Говорят, после ее резкого отказа, он еще неделю пьянствовал с местными жителями.
Таблоиды тоже не забывали о ней:
- «Какие орешки грызет наша Белка?!» 
- «Белки показала острые зубки!»
- «Взмах хвостом – пошли все на!»
- «Хамство и разврат в индустрии!»
- «Ее королевская шкурка!»
Когда я был совсем юным, у людей моего круга существовало четкое разграничение жизненных позиций: либо ты асоциален и исповедуешь лайфстайл «секс, драгс, рок-н-нролл»,  добровольный «иксерский» уход от суеты мира, либо ты принадлежишь к доброму стаду социальных животных, пасешься там, где тебе указано, и время от времени даешь состричь с себя шерстку. Она, удивительным образом сочетала в себе свободу и ангажированность. У меня же, эти два состояния менялись по жизни полосами.
Полоса несвободы от Нее ширилась, росла, заслоняя собой небо. Я постоянно задавался лишь одним вопросом, чем мне возможно привлечь ее и не находил ответа. Мне казалось, что если она испытывает  ко мне хоть что-то, хоть каплю интереса, то это –  поверхностный интерес, который держится лишь на словах, которые мы друг другу говорили.  Нам как будто было о чем поговорить. Я уже дошел до точки, когда, не задумываясь, отдал бы все слова, которые знал за красоту и жгучий взгляд молодого араба, с которым ей, по-видимому, не о чем было разговаривать, но зачем нужны слова, когда электричество работает?
И тот счастливый юноша видел ее, охваченную пламенем, она дрожала в его руках, он смотрел ей в глаза в тот момент, когда в них распахнулась вселенная.  Для меня это было равносильно мистическому обряду.

 

Наконец, я выруливаю на Садовое кольцо. Поток плотный, но – движется. Райхман взял трубку. Да, он готов подъехать в 15-е отделение милиции. Минут за сорок доберется. «Кого надо представлять? Белку? Это – та скандальная певица? «Не знаю-не знаю…», – Райхман жует слова,  я представляю, как сморщился его исчерканный морщинами стариковский лоб, - трудный клиент, надо пересмотреть финансовые условия…». Жадина! Я кричу, что жду его в любом случае и – конец связи. Но Райхман не дает мне закончить разговор. Он заливисто хохочет и, озорно, по-детски, сообщает, что разыграл меня только что. Оказывается, пару часов назад, его уже нанял Гвидо, продюсер Белки. И полностью согласился с его гонораром.
«Я лечу, мой мальчик! – радостно кричит Райхман, - я буду защищать ее! И поверь, это будет несложно!»

Снова вспыхнуло лето. Она больше не звонила мне, и вновь перестала отвечать на мои звонки. А я перестал понимать ее. Как можно понимать женщину, которая дарит тебе авансы, явно симпатизирует тебе, общается с тобой, как с добрым другом, оставляя пространство для развития отношений, а затем исчезает из твоей жизни. Без слов, без объяснений, будто ты не существуешь, будто тебя нет.
Тем летом я тихо разговаривал. Обычно, люди, ведущие себя подобным образом, стесняются своих мыслей. А я просто боялся, как бы ненароком не пролить чувство, переполнившее меня.  Я боялся случайно проговориться всему окружающему, как сильно девушка с лазерным взглядом проникла в мои мысли. Я опасался, общаясь с друзьями, вместо слов «офигенный гол!», обмолвиться «Белка, должно быть, лучше всех танцует танго». Той зимой я начал продавать снимки перченому  лондонскому журналу Vice. Я недоучил в детстве английский язык и вел себя в отношении универсального средства общения как ребенок, который не знает, что он не знает, потому что у него получается. Я добивался для себя приличных гонораров, пользуясь тридцатью-сорока словами и напрочь игнорируя грамматику. И, все-таки, каждый раз, когда я соединялся по телефону с Лондоном, мне было страшно, что вместо слова booking, я брякну loving, а вместо pay money мембрана на том конце выдаст stay honey. Слова перестали подчиняться мне. Они вертелись в голове, во рту, в ушах, вокруг, повсюду и дразнили меня, издевались надо мной. Согласные больно щипали меня за язык, гласные корчили округленные рожи и, даже твердый знак, редкостная сволочь, вел себя с гонором  поп-звезды. А ведь он не имел на это никакого права! Вы когда-нибудь встречали книгу, начинающуюся с твердого знака? Впрочем, вербальная паранойя скоро оставила меня. Я дозвонился. Она ответила. И согласилась со мной встретиться.

Так, кажется, было сказано в какой-то главе моего зачитанного до дыр «Улисса»: «запах горького миндаля наводил на мысль о несчастной любви». Я, наконец, вдохнул этот запах тем волнующим июньским вечером, когда все вокруг, включая серые многоэтажки великого мегаполиса, источало чувственный восторг, подавало недвусмысленные сигналы и запевало брачные песни.
Я пил водку в отдельном кабинете нового ресторана, который пропагандировал утонченно восточный подход к наслаждениям, идеально подходящий к этим настроениям в природе. Она опаздывала, как всегда. После нашей последней встречи на кинофестивале «Большие кинОМаневры» минуло три месяца.
Я набрал ее номер: «Белка? Где ты?»
- Это не Белка. Это ее подруга Анка.
- Привет! Это – фотограф Агеев. А где Белка?
- Она в туалете, сейчас подойдет. Как дела, папарацци?
- Зависит от твоей подруги. Она помнит, что у нее встреча со мной на Смоленской?
- Да, конечно. Она будет там примерно через двадцать минут.
- Анка, ответь мне на деликатный вопрос? Мне очень хочется сделать что-то нее...Ну, ты понимаешь…Скажи, чем ее можно обрадовать? Что она любит?
- Белое золото и бриллианты, - в трубке раздался смех, мелодичный и чувственный, как пение сирены обреченному.
Я выскочил из кабинета, на ходу попросив метрдотеля не отменять заказ. Двадцать минут очень большой срок, когда есть конкретная и важная цель, а я бежал как молодой олень, озабоченный выживанием рода. В пяти кварталах от ресторана, в маленькой ювелирной лавке, я выгреб из карманов всю наличность и получил взамен скромную безделушку в форме рыбы из мелких бриллиантов на цепочке белого золота.
Когда она вошла в ресторан, я сидел, как ни в чем не бывало, с чуть рассеянным видом и нарочито галантно приветствовал ее. Всякий раз, когда я наталкивался на эти два световых потока, бьющие из ее глаз, мне казалось, что все мои женщины были в другой, чужой жизни, либо они не были женщинами. Она возникла, источая терпкое сексуальное амбре. Все было безупречно сбалансировано, гламурная принцесса и студентка отдали этому образу свои лучшие черты. Зрелость и свежесть вступили в плодотворный альянс.
- У меня есть пятнадцать минут, - в ее голосе не было сухости, мы заранее условились, что свидание будет кратким  и деловым.
Прикончив одним глотком остатки водки, я начал говорить.
«405» - я начал с этой цифры. С момента нашего знакомства, с того вечера, когда она отматерила жену генпродюсера музыкального телеканала, прошло 405 дней. Я принялся рассказывать ей, чем она стала для меня за эти 405 дней, что она стала значить для меня. Я тщательно подбирал выражения, стараясь быть точным и лаконичным.
Я говорил о том, что она изменила молекулярный состав моей жизни. Цвет, вкус, запах, очертания предметов – все теперь поменялось и подчиняется ей. Дома выглядят как ее прическа, деревья пахнут ее кожей, неоновые потоки на улицах подражают озорству и нежности ее взгляда.
Затем я перешел к небу. Ведь всякий настоящий мужчина стремится к небу. Об этом пишут в своих книжонках даже маги-шарлатаны. И только любовь, мощное жертвенное чувство, может заставить мужчину  забыть о земном притяжении. Преодолеть собственный эгоизм, эту великую силу тяжести.
- Ты победила Ньютона! – говорил я и моргал.
Я благодарил ее за подаренное чувство, которое разом лишило меня тяжелых якорей, приковывавших к бессмысленным привычкам и пошлым удовольствиям.
- Но, все, чего я хочу – попытаться сделать тебя счастливой, - повторял я и моргал.
Я говорил о том,  как редко встречал на своем пути людей, способных заразить меня этим вирусом. Людей, которых я мог бы принять безоглядно, любить их пороки и недостатки, преклоняться перед их слабостями. А иначе все теряет смысл. В безгрешных героев может влюбиться каждый тупица, да, кроме тупиц, никто и не выдержит нечеловеческую скуку этих отношений.  
Я говорил, что хочу взаимности, и только ее любовь к кому-то другому может меня остановить.
- Ты влюблена в кого-нибудь?  - спросил я, не слыша собственного голоса из-за грохота сердца.
Она отрицательно помотала головой.
Я хотел говорить еще, я готов был проговорить с этой женщиной все отпущенное мне на земле время, но, в разговоре всегда участвуют двое.
- Я не могу тебе дать то, чего ты хочешь, - она прервала меня взглядом, которым могут убивать только женщины. Когда мужчина совершает убийство, им владеет слепая ярость либо расчет.  Женщина может зарезать со смешанным чувством превосходства, сострадания и любопытства. Именно эта смесь в ее глазах была последним, отчетливо воспринятым мной сигналом: «Ваш корабль потоплен!»
В голове мелькнул дурацкий каламбур: «Что, просто не можешь мне дать?»
- Мы больше не увидимся, - контрольный в голову.
И сразу накатило осознание произошедшего. Я ощутил огромную зияющую  дыру в самом центре своего туловища, там, где еще минуту назад был живот.  Эта пустота захватывала меня, выкачивала  внутренности, кровь и остатки воздуха. Я задохнулся и перешел на дыхание жабрами. За долгие годы пребывания на полях любовных баталий, я освоил альтернативные способы дыхания. За те же годы, я убедился, как бессмысленны и жалки выяснения причин отказа.  Глупее вопроса: «Почему?» в такой ситуации не может быть ничего. Боль отвергнутой любви может быть очень сильной, может быть смертельной. Но существует еще одна разновидность боли. Боль стыда за тех, кто ослабел и потерял себя настолько, что позволяет  цепляться, обламывая ногти и сдирая кожу с пальцев за подошвы ботинок тех, кто следует в ином направлении.
Нет, объяснения не были моей стихией. Я вытащил из сумки футляр с безделушкой и протянул ей со словами: «Тогда, это мой – прощальный подарок».
Она нерешительно взяла футляр.
-Ты действительно хочешь мне это подарить?
- Да уж мне сейчас не до шуток…
- Тогда, сегодня – самое красивое прощание в моей жизни, - и, словно бы извиняясь за свое решение, добавила - зато ты никогда не узнаешь, какая я сука в жизни…
«Уже узнал», - подумал я про себя, целуя ее на прощание.
- Мне было очень приятно с тобой общаться, прости меня - с этими словами она покинула ресторан. А я думал о том, что все приятное общение, не задумываясь, променял бы на один взгляд, тот самый особенный взгляд, которым женщина смотрит на мужчину, чувствуя себя женщиной, а его - мужчиной.    
Она ушла, а я допил водку и попросил счет. Скрипачки в голубых балахонах, сочувственно поглядывая на меня, сыграли «Moon river», пустой стол, еще хранивший ее отпечатки пальцев и нежный запах розмарина был предан на стерилизацию молоденьким официантам в матросках.
На улице безумствовала гроза. Будто десятки самолетов сталкивались друг с другом в летнем московском небе. Косой дождь хлестал по домам наотмашь. Молнии не затухали, небо постоянно подсвечивалось с разных концов, будто все столичные вечеринки, которые гуляли в этот вечер, одновременно разрешились фейерверками.
Молнии – это небесные фотовспышки.
Я тоже могу метать молнии.
Я – громовержец.
Я – громовержец, который промокает насквозь за одну минуту и сорок секунд.
Я – самый несчастный громовержец, у которого не осталось даже сухой сторублевки, чтобы уехать на такси.
С Белкой мы с тех пор ни разу не виделись.

 
Я нарушаю правила на углу Садового и Пречистенки. Пересекаю Садовое и по Фрунзе выкатываю на Плющиху. Воспоминания волнуют меня, выводят из равновесия. Даже обида мутной слизью начинает подниматься откуда-то снизу…Прочь! Сейчас она – в опасности  ей нужна моя помощь. Я буду, я сделаю. Я все еще готов отдать ей все. Я все еще люблю ее. Несмотря на оптимизм Райхмана, я чувстую, я ей нужен.

«Дорогой папарацци Агеев, розовощекий оптимист с фотоаппаратом! Судьба порой плетет довольно странные узоры, пересекая линии движения своих подопечных. Как часто, один человек встречает другого не потому, что эти двое могут стать одним целым, а чтобы вовремя поднести спичку к сигарете, выкурив которую тот другой поймет то, что нужно понять. Два человека встречают друг друга, затем, чтобы добавить в обе жизни крошечные, иногда, совсем незаметные детали, которые необходимы этим жизням в той точке пересечения времени с пространством. Необходимы, чтобы две жизни превратились в два пути. Чтобы грубо толкнуть кого-то и не заметить, что в это место, спустя секунду ударит молния, чтобы отобрать у кого-то деньги, которые он, в противном случае истратил бы на наркотики, чтобы отвести кого-то из них с пути третьего человека. Так часто.
 Но мы никогда не узнаем реальных причин того, почему мы живем в этом городе, обедаем с этим человеком, сталкиваемся с ним на улице и объясняем как пройти в Музей изобразительных искусств…Поэтому, не грусти, розовощекий мальчишка.
          Возможно, мой милый Агеев, когда играешь с женщиной, сохраняя трезвый рассудок, легко добиваешься ее. Только этими победами не дорожишь, этих женщин всегда мало, к ним быстро остываешь. У тебя ведь так было? Да? Много раз.
          А хочется настоящего Чувства. И вот оно подкрадывается, ты уже взрослый, ты узнаешь его по шороху шагов, шелесту одежды, запаху дыхания. Ты уже взрослый, хоть и тоскуешь по вечному детству. Ты предполагаешь, чем это может закончиться, но ты позволяешь ему войти, и проникнуть в тебя, и завладеть тобой, и стать тобой, и вытеснить тебя. 
          Это всегда  очень  трогательно, когда ты, загипнотизированный Человеком своего Чувства, раскрываешься, снимаешь броню, как доверчивая черепаха выползаешь из своего панциря. Но едва ты перестаешь быть для нее хоть в чем-то загадкой, ты сразу становишься предсказуемой послушной овцой, готовой бежать, куда она поманит. Разве не так? Ты перестаешь быть мужчиной, заслуживающим внимания. Ты перестаешь быть мужчиной. Если в тебе нет неведомой для нее силы, ей уже невозможно покоряться твоей воле, а без этого она – не женщина.
           И она начинает смотреть сквозь тебя. И видеть других сквозь тебя. И ты сходишь с ума. Сначала ты перестаешь спать. Любое забвение кажется подарком, но и там, в зыбучих песках между явью и тонким миром – ее тени. Внутри тебя – пустота.  Тебе уже не нужно ничего. Даже она. Только бы почувствовать малейший вкус к жизни. Только бы снова стать живым.
         Послушай, мудила Агеев! Ты все знал заранее, но ты не мог поступить по-другому. Еще более страшным кошмаром  в уголках травмированного подсознания, для тебя мерцала мысль, что ты больше никогда, до конца своей никчемной жизни, никого не полюбишь.
          А если женщина, Слава Аллаху, все же была к тебе благосклонна, то…ты ведь себя знаешь…Через неделю, ну, через две, она перестанет интересовать тебя, и ты вновь начнешь испытывать этот зуд и томление. Тебе опять приспичит кого-то покорять и завоевывать.  Ну, не мазохизм ли это? Наверное, мазохизм. Никаких сомнений, это точно мазохизм».

Это письмо я написал себе сам. И сам себе его отправил. С одного почтового ящика на другой. Так я пытался поработать собственным психотерапевтом. После «самого красивого прощания в ее жизни» мне не оставалось ничего, кроме самоуговоров, самовыяснений, самовнушений. Почему все слова с «сам», напоминают о мастурбации? Я не мог мастурбировать. Вместо этого, я пил, пил, пил, пил, еще раз пил…я просидел месяц, не выходя из дома. Просто сидел и слушал, как растет моя борода. Она росла медленно, хвала монголо-татарскому игу. Затем, я сбрил бороду. Часть рассудка вернулась ко мне.
Я раскладывал, анализировал, бесконечно разбирал по косточкам нашу ситуацию и уговаривал себя, что так было нужно. Что иначе было просто нельзя. Невозможно. Немыслимо. Нереально. Всё. Стоп.

Я бросаю автомобиль на пустой парковке у отделения милиции. Я взлетаю на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Перила…ручка…дверь…Молоденький лейтенант спрашивает у меня документы, я как сомнамбула, достаю паспорт, расписываюсь в какой-то ведомости. Подоспевший Райхман быстро утрясает формальности. Нас проводят в комнату, там нет никого, только стол и два стула, привинченные к полу. Спустя три минуты и сорок секунд дверь открывается и входит она. Я смотрю на Белку, на ее побледневшее лицо, заострившийся нос, полуоткрытые губы, выцветшие волосы, опущенные руки, выпирающие ключицы, впалый живот, каплевидные бедра, затем  я долго смотрю в пол.
- Привет, - глухо говорит мне она.
Как перепахало ее время! То время, что мы не виделись…А может, виновата только одна последняя ночь? Передо мной будто другой человек. Я вижу полный суповой набор ее частей тела. Но только, глаза...Я больше не вижу двух лазерных потоков. В этих глазах погас свет! 
- Ты еще носишь рыбу, которую я подарил? – спрашиваю ее.
Она, не мигая, смотрит на меня пустым взглядом.
- Рыба, помнишь? Моя рыба…Которую я подарил тебе?

>> читать главу 2

САУНДТРЕК К ГЛАВЕ:
 U2_-_In_a_little_while.mp3

 

 
Создание сайтов